Свеча дарила нам покой.
Огонь не знал того покоя.
Он заперт был в чужую боль,
В чужую нежность лился болью. 

И в зеркале излом огня
Нам отражался бесконечно.
Ты думала: вот это – вечность.
Я думала: там нет меня.

2005

Эта мысль при всей своей запутанности проста.
Бросить все (и себя), начать другое с чистого, не известного никому листа.
Удалиться из контакта, жж, асек, твиттеров, гугл-поисков и паспортных списков,
Избавиться от медкарты, истории и историй, биографии, досье, резюме, места прописки и вписок,
Испариться из адресатов и адресантов,
Из чужих воспоминаний, переживаний,
Всех мест проживания и пребываний.
А также точек, стрелок, сердечек и ромбиков на карте и картах.
Стереть отпечатки пальцев, остричь-перекрасить волосы, неузнаваемо изменить походку, запах, тембр голоса и лицо,
Перестать носить это и вдруг начать носить это, ну или то.
Сжечь все фотографии, видео, альбомы, любимые книги и диски,
Расстроить память, уйдя куда-то в ночь в направлении «отзовитесь-кто-видел» - от родных и близких,
Говорить на каком-нибудь суахили и прочих банту вместо любимейших из европейских  наречий,
Видеть сны на чистейшем иврите или вовсе лишиться в снах человеческой речи,
Нажить новую жизнь, заново открыть Будду, Магомета или Христа,
Чтобы однажды, проснувшись, снова сказать: знаете, эта мысль при всей своей запутанности проста.

Двадцать минут
 до поезда.
На холодной пустынной станции.
Три часа до сна.
Три песни до конца плэйлиста.
Без двух третьих лунной субстанции.
И что-то под названием за-
Или просто под именем «выжить». 

В этом холоде мерзнут губы,
 глаза,
пальцы,
руки,
 ноги, -
не выжить, не выжить, не выжить!
И все-таки будем жить. 

Ключи в правом кармане
 напоминают о главном.
Ключи – доказательство дома.
А дом – это значит, завтра. 

Все мы мерзнем от этого холода,
В ожидании-дании поезда.
Убиваемся в человеческом,
Ждем тепла, подтвержденного «будем»,
А не глупого «через вечность». 

Все мы ждем
-живем-
бываем-
бывалые.
Но не знаем,
Что опоздали на поезд,
Которого нет и не будет.
Что остается
три песни до сна,
Двадцать лет. И три моих года.

 Ниц. Все время вниз.

  Втихомолку глядись

  На себя прежнюю,

  На себя теперешнюю...

  *****

  Просто так ничего не возможно. Только то, чего не ждешь.

  *****

  Я уроню тебе на колени,

  Как увядший цветок, свое настроение.

  *****

  Каждый шаг на снегу оставляет след.

  Мы идем и шагами уродуем снег.

  Так и память наша полнится болью

  Движений души и следами бед.

  *****

  Ты сказала: "У меня ностальгия

  По вчерашнему дню, когда все сходили с ума..."

  А сегодня уже все сошли.

  *****

  Раскаленной каплей упала слеза на щеку.

  Обожгла, раздразнила меня. Я скоро умолкну.

  *****

  Что это с твоим лицом?..

  А, новый свитер...

  *****

  Что ты думаешь?..

  А, ладно - не напрягайся!

  *****

  Я не думаю. Это просто ветер -

  Волосы шевелит.

  *****

  На все вопросы честно отвечал:

  Не знаю...

  *****

  Ты сказала: я депрессивна.

  Я обиделась на твою ложь и впала в депрессию.

  *****

  - Скажите, вы умны? - спросил слепой глухого.

  Глухой молчал. Слепой подумал: ясно...

Стихи были написаны на обертке от шоколадки за неимением под рукой ничего поэтичного.

Иногда для того, чтобы писать стихи, нужно что-нибудь изо всех сил. Например, 1) любовь, или 2) непонимание века. 3) Психология Будды и 4) болтливость Анфисы Чеховой.

Но и это отнюдь не все.

Обязательно 5) ручку с тонким (а лучше перо!) лезвием. 6) Белые, как невинность, листы. 7) Задыхающиеся в вазах цветы. 8) Отзыв такого-то и еще вот этого лестный. 9) Свечи над фортепиано. 10) Голос в саду - сопрано (можно и бас, если на страстный вкус), 11) столпотворение муз слева и справа, и (самое главное!) 12) чтобы ничто не мешало.

И для верности - для особо изысканных (другим и не светит) -

13) жить в осьмнадцатом столетии, 14) носить гриву до плеч, 15) пламенный взгляд, 16) повторять - мне не нравится, что я богат, 17) быть когда-нибудь в будущем замеченным неким Белинским, 18) ненавидеть правительство, быть нежно любимым мисс Н***, нежно любить мисс К***, как водится, быть непонятым близкими, 19) вести беспорядочный образ жизни, но в веках прослыть святым, и (на любителя!) 20) умереть молодым.
 

Как-то сказал мнe – а будущее – это ведь хлам.
И я поверила. И до сих пор верю.
Иногда расхаживаюсь по своим мечтам
– как барышня по Зимнему дворцу с расписным веером.

 Ты обронил эту мудрость на прощание,
хотя думал, что в утешение встречи.
Я с недоумением повертела в руках страдание
и положила в коробку – примерить вечером.

 Я так много спала в то время,
не желая просыпаться в завтра,
иногда рифмовала в уме стихотворения,  
чтобы раскрасить мелками и послать их тебе на завтрак.

 Забавно – раньше я верила, что встречаю людей,  
Чтоб когда-нибудь расстаться с ними.
Да и что такое любовь? Уж не тот ли соловей,
что поет для всех – но кто знает его имя?

 В моей голове озверели и сорвались с цепи
сотни альтернатив
                  и двести двадцать неучтенных обстоятельств,
все, чем мы были – мы уже давно прошли,
а вот чем мы стали бы –
вот это нам узнать терпения не хватит?

Ты говорил мне – 
          твое будущее – то, что ты хочешь.
Я внимала, но мы оба были неправы.
Конечно же, вижу некий другой берег,
но никогда не знаю брода и переправы.

 И все-таки было бы неплохо
(в качестве эскиза или просто дружеского шаржа),
посидеть в обществе некогда
близкого незнакомца
 в единой точке земного шара -

 Вдвоем, как будто ничего не было
и ничего никогда не будет,
чтобы было мое любопытство, душераздирающие за окном небо,
много кружек чая, и какие-то странные люди,

легкие недоуменные настроения,
неразменные, как монеты Кира,
взаимная мудрость, нерешительные приближения.
И удаления. И трубка мира.
 

этот город уснул миллиардами лиц,
отвернувшихся ртов,
завороженных глаз,
запрещенных движений придуманных снов,
растворимых в ночи,
как заученный вальс.

я тревожусь тенями приближенных дат,
расстановкой вопросов
и собственных сил.
хрустом свежих
и старых гадательных карт,
мы с судьбой – кто кого
– вновь один на один.

пусть ответит на ухо несбывшийся друг,
сколько раз мы ходили по тем же путям,
сколько раз мы кружили,
но верили вслух,
что удача, как манна, ниспослана нам.

в этом городе нет неразбуженных тем,
каждый пятый несет на плечах ерунду.
тихо сети плетет, чтоб поймать, - да зачем?
все равно, как и все, точно так же паду.

близко завтра, но только его не поймать
еще ближе сегодня,
и дальше вчера,
сам себе я разбойник, бродяга и тать,
потихоньку крадущий свои вечера

Молчу словами. Пытливо гляжу на Восток.
Запираю тоску в подвалах надбровных дуг.
Надо мною, как нимб, некий абстрактный бог
Под названием память. Простой, но неверный друг. 

У меня два лица. Так удобнее лгать богам.
Девять истин. И каждая мне к лицу.
Расчленяя ночь по ямбам, как по слогам,
Я гляжу в темноту, и как будто чего-то жду. 

На Востоке полночь крадется рядами крыш,
Слышно -  кто-то родился ногами в ад,
Дикий гений. А может, простой малыш.
Осчастливленный так, что, конечно, и сам не рад. 

Тишина. Кто-то спит и видит во сне меня.
Может, спит и видит меня забыть.
Лунный всадник взнуздал своего коня –
Целый месяц будут плакать, гулять и пить. 

Растворяю объятия. Чертит круги ладонь.
Извивается память, придавленная к земле.
Я плюю в темноту. Или, может, роняю стон.
Он падет, тяжелый, как поступь убийц во сне.

 На Востоке полночь обиженно льнет к окну,
Растворяет створки, с размахом влетает в дом.
Мы встречались с нею когда-то лицом к лицу.
А сегодня ты с нею столкнешься надменным лбом.

 Я черчу круги, полоумная от тоски.
Вышиваю вечность. Стежок за стежком - завет.
На Востоке спит - на груди две скрестив руки –
Кто-то странно важный. Кто был. Но кого уж нет.

Очень хочется, чтобы все лошади были белыми, ну или черными. Чтобы были они настоящими, и ни капли в них не было выдумки. Чтобы ели зеленые яблоки, осторожными теплыми мордами утыкались в ладони и фыркали или просто скакали куда-нибудь. И еще я хочу одиночества, но иного – чтоб было как облако, невесомое и непонятное, а за облаком пусть будет солнечно. И, конечно, немного бы красного – это значит, вина или памяти, или красных сандалий на бежевом, или вишен, но спелых, и с сахаром. Чтоб ко мне приходили истории, разувались под дверью и шепотом мне придумывали обстоятельства, при которых они совершаются. А еще не любви, но предчувствия, ожидания и непонятности, и чужое на пальцах дыхание, не знакомое, но уже близкое. И еще бы дожить до субботы, или, если смогу, то, до лета. Только, кажется, это не сбудется.
И мне кажется, я умираю.

 # 1

Никогда не будет так, как прежде.
В том же небе – гроза,
Тот же взгляд и одежда.
И мечта у тебя, что сбылась навсегда,
И весна. 

2006, Академ 

#2

Наша умноженная на два грусть
поселится в тебе, а потом во мне,
Одинокой змеей упадет, разовьется.
Ты воскликнешь: Пусть!
Я отвечу: Почему по весне
Лишь рядом с тобой мое сердце бьется? 

2007, Н Н

#3

Ты можешь во мне поселиться, как бог,
войти в меня тенью и выйти на свет.
С тобой много людей, только ты одинок,
как и я. И меня у тебя нет.

2007 

#4

Все, что ни сказано, исчезнет,
оставив только буквы ню,
нет в жизни страсти, бесполезней
Стихов, но вновь я их пишу.
В послушном золоте ветвей,
В лесной задумчивости сосен
Я вижу только эту осень,
Но я не растворяюсь в ней.

2004, Академ 

#5

Если бы от тоски умирали,
точно бы это сделала.
Мы с тобой о нас и о лете мечтали,
Я стала мечтами смелая.
Ты глупый –
Нарушил покой и скуку,
заменил мои дни своими.
Уехал!
Вернешься?
В холодной комнате
Складываются губы в твоей имя.

2005, Академ

Мне снилось, что ты ждала меня на дороге, мимо мчались машины, и подсолнухи были желтым на синем,  и я была совсем недотрогой, а ты была в своем любимом  –  белом платье с шелковой лентой.
Ты говорила на языке местных, а я размахивала словами, что сведут в ад  даже тех, кто им рад, и подавно тех, кто не знает смысла. 

Мы курили мир, и дым стоял коромыслом,  ты сказала мне, что ждала меня долго, и что я виновата,  я ответила, что память моя в пятнах, а сердце как решето – ничего не держит, и ты ответила, что все дело в надеждах, и что мы вот-вот, а я сказала – ну-ну. 

А потом кто-то из нас добавил – впереди дорога. Уф! И все-таки, воскликнула ты, я ждала тебя слишком долго; ты знала, что я тебя люблю, а тем, кто любит, вовсе не все по плечу, и они все как будто бы дети. И время для них как…

Я ответила – и все-таки, мы на пути к Серенгети, вот это – мой рюкзак, в нем нет ничего, даже памяти, все, что было, я оставила тем, кто плачет на жизненной паперти, распятый на своих ошибках, а мне кажется – не будили бы лихо. А это мое сердце – дырявое, но теплое и большое, оно роздано тем, кого люблю, а значит, частичка всегда с тобою. И мой язык, болтливый и верткий, которому подвластны все перекрестки. 

Мы вдвоем, и отныне нам ничего не страшно,  мы обе рыжие, а значит, отважные, красивые и без башни. 

Я проснулась, и поняла, что значит приставка без-:
Когда ты в Сибири, а я где-то здесь,
А Африка где-то там.

Никогда не верила снам. А ты?
Знаешь,
Пиши мне, пиши!
 

Пока писал, чуть не умер. Нашему брату филологу посвящается.
Примечания автора. 

Разрешите представиться: Я – книгочей.
Нынче это слово вызывает насмешку у глупых людей,
Если бы я сказал, что я бизнес-кто-то, или водитель такси,
Мне бы, наверное, поклонились, и сказали –
рад знакомству! Мерси!
Как поживаешь, приятель?
Ты, конечно же, пришел очень кстати!
у нас тут вечеринка, банкет,
Желаешь косячок на обед?
Или виртуозный ми… 

А так: книги,
ну, конечно - столько страниц, сюжеты, интриги!
Очки толщиной в ювелирную лупу
И лицо с выражением: я немного из Гваделупы. 

А меня! Меня оскорбляют ваши пустопорожние здрасти,
Кусачие звОнит и пустоголовые насти,
А от вязнущих в зубах блядь, сцуко, пиздец и прочих словарных изотопов
Я бьюсь в истерике подобно князю Идиоту. 

И что за радость, эти ваши людские любовь и толки –
Трепыхнуться три раза и закончиться на девчонке? 

Мой мозг натренирован и начищен до лоска,
Как рамочка к картинам Иеронима Босха,
Перекатывая на языке латинские сентенции,
Я задыхаюсь в утренних поллюциях творческой интеллигенции,

 Что поделаешь - аутичная бессмыслица Фридриха Ницше
Заставляет мое сердце трепыхаться и биться,
А крокодилью улыбку Джоконды в альбомах о Лувре
Предпочту гримасам любой накрашенной курвы. 

Меня не заботит, почему рыдает поэтова лира,
Но я убежден, что Наташа Ростова –
Женская проекция народоволия на авторскую картину мира. 

Стопроцентная грамотность и знания, как употреблять точку и запятую
Вызывает у среднего класса улыбку кривую,
А за простое цитирование Цицерона на латыни
Можно, как сейчас говорят, получить и по дыне.

 Но я не унываю, я – книгочей.
Когда-то было ругательским и слово еврей,
А теперь евреи в почете и шелках,
Правят и в Думе, и на небесах.

Так и мы, книгочеи, возьмем когда-нибудь власть в руки,
И уж тогда, берегитесь, сцуки!

Мне так надоело быть собой, кто бы знал,
Вот если бы кто-то схватил кинжал…
(Нет, не так…).
Если бы кто-то нажал
(Случайно и вдруг,
так, чтоб не вызвать испуг!)
На курок,
И впился бы глупой пулей в висок,
И взлетела б моя голова к небесам,
Освобожденная от связок и беспорядочных связей с телом,
А там меня бы встретил Сам…
Бог,
Так, между делом.
И вот бы завязался клубок! 

Хотя, это уже совсем не о том. 

Вы поймите меня неправильно!
Не то чтобы я…

Не то чтобы мне не нравилось мое тело или лицо-
(Всем бы так,)
Или характер…
По части добрых дел я, пожалуй, слыву скупцом,
(Но ведь не каждому быть и мировым подлецом),
А если взвешивать каждое мое слово,
Оно по яду и гадостям не переплюнет ужа речного,
То есть вполне безобидно.
(И я). 

Мой хоррор-рактер обычен,
(В меру силен, в меру слаб, в меру голоден, в меру сыт,
В меру стервозен, в меру честен и знает, что такое стыд,)
Вот только чего-то нет,
И то, чего нет, болит. 

Бесполезно идти к докторам с такой болезнью,
От нехватки вылечишь большей нехваткой-
Гильотинным лезвием. 

Мне не хватает
Маленькой доли зла,
Маленькой взрывоопасинки,
Маленькой капельки любвеобилия или добра,
Маленькой грани, чтобы переступить черту,
Чтобы взять автомат и расстрелять толпу,
Или съездить кому-нибудь по лицу,
или по морде,
(уж что попадется быстрей).
Я не умею любить (и ненавидеть) людей. 

Мне так надоело быть каждому по плечу и по плечам.
Меня то отправляют в ад,
То прикладывают с почтением к небесам.
И от головокружительных взлетов и падений
Я стала тише травы и темнее тени. 

Бесполезно твердить: «я больше не буду,
только, пожалуйста, раздавите в себе Иуду!» 

Я играю в игру тысячелетий,
Под названием – сколько раз, чтобы быть второй, а не третьей. 

Вот если бы стать кем-то другой или другим,
То, конечно бы, все стало совсем иным,
Я немедленно нашла бы себе занятие,
Носила бы гордость, как подвенечное платье,
Носилась бы с честью, как курица с золотым яйцом,
Стала бы матерью всех добродетелей
И мудростей всех отцом. 

А так, в своем теле,
Я, как всегда, не при деле.